mamlas (mamlas) wrote,
mamlas
mamlas

Светкины косы

Оригинал взят у mamlas в Светкины косы

«Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме»

Когда погас оставшийся от огромной и яркой звезды,
звезды твоего будущего, а тогда – нашего будущего,
дрожащий и чуть мерцающий уголек, и темнота окружила тебя,
и, кажется, что нет уже ни сил, ни надежды –
и вот тогда вдруг начинает светить прошлое…


Своим одноклассникам от «Б» до «А» юбилейного 1970 года выпуска
средней школы №8 г.Великие Луки с любовью посвящаю


Великие Луки

Фото с сайта myvl.ru

Тогда в нашем городе не было телевидения. Радиоприемники, правда, были. К тому же большие, ламповые, но они так шумели, свистели и квакали, а об услышанном так тихо говорили между собой взрослые, что нам никакой информации не доставалось. Были, конечно, газеты, книги, но читать мы только учились. Учили буквы, составляли слоги, складывали слова: ма-ма, ра-ма. Это уже потом: ма-ма мы ла ра-му… Но информационный голод давал о себе знать – мы лезли с разными вопросами к родителям, но те отшучивались, отмалчивались или просто ругали нас за недетские вопросы. «Недетские», а значит информация откуда-то просачивалась. А как же! Вот уже по слогам: ко-му-ни-зы-мы…

- Папа, а что такое «кому-низы-мы»?

- Учись и все узнаешь, — коротко, по-фронтовому. ©

Учусь. И уже по дороге в школу самостоятельно осиливаю плакат на карнизе высокого здания – «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». По слогам, понятно. Стою-осмысливаю… Кто-то поясняет – оказывается, нынешнее поколение советских людей – это я, и, значит, это я буду жить при этом самом коммунизме. И радостно, и торжественно, хотя тревожно и непонятно. Тревожно, наверное, за то, вернее за ту ответственность, которую возлагают на меня, доверяя, значит, жить при коммунизме. А смогу ли? А справлюсь ли я? И что такое коммунизм?

И вряд ли я один терзался такими вопросами. Да, мы находили огромное удовлетворение в рассуждениях о будущем. Мы со сверстниками, в дальнем, заросшем сиренью и шиповником, скверике двора. Тем более, мало-помалу кое-какая информация поступала. И какая! Оказывается, коммунизм – это когда все бесплатно: и хлеб, и конфеты, и все остальное… И на автобусе бесплатно, и на поезде, и на самолете! И куда угодно! А назавтра уже – автобусов не будет, – будет сама дорога двигаться. Встал на дорогу и поехал!

Учусь, взрослею. Оказывается, и есть-то не надо будет каждый день – съел таблетку, и она обеспечит тебя энергией на целую неделю. И все это нам, т.е. нынешнему поколению советских людей. А как же не нынешнему? Ведь болят раны у фронтовиков и лежат люди в больницах. Будьте спокойны – наша медицина и сейчас вылечивает все болезни, а скоро она обеспечит советского человека бессмертием! То есть советские люди будут жить вечно. И при коммунизме. Но кто же он такой, благодетель?

- Учись, сын.

Учусь. А потому уже и знаю этого благодетеля. Это Коммунистическая партия Советского Союза, это она столько благ создает для меня. Даже не верится. Но по дороге в школу читаю все тот же плакат: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Незыблемо. Из года в год. А напротив – здание с колоннами, и уже читаю не по слогам – «Городской комитет Коммунистической партии Советского Союза». Но опять вопрос – что такое партия? Хотя вот сверху здания и пояснение: «Партия – ум, честь и совесть нашей эпохи». И эти два лозунга – как две колонны, на которых все ярче в моем воображении вырисовывается свод нашего будущего, будущего нынешнего поколения советских людей.

Хотя нет, не все было так безоблачно на нашем коммунистическом горизонте. Вдруг Колька с соседнего двора заявил (а он старше нас на год, да к тому же у него брат уже в седьмом классе, – авторитет, не считаться с которым было нельзя), что при коммунизме все будут лысые. Воцарилось молчание. Мы невольно трогали свои чубы. Но тот был неумолим – будет работать атом, с волосами нельзя. Впрочем, и отсюда вскоре была извлечена польза: «Так нашему дирику хватать нас не за что будет, когда по школе бегаем…» Да и Колька успокоил: «Так все же лысые будут – и учителя, и девчонки» Успокоил, придурок. Если бы он видел Светкины косы…

Она сидела передо мной, на пятой парте. Две блестящие и каштановые косы с белыми бантами ниспадали мимо моей парты. Она была примерной ученицей, и за партой сидела, держа спину и голову прямо, а мне казалось, что это косы делают ее такой грациозной и неприступной. Бывает, неожиданно поднимет учительница отвечать с места, а ты занят – соседу медали отцовские под партой показываешь, так и вскочешь, не открыв дощечку, а парта и сдвинется.

- Садись, — скажет Зинаида Ивановна, — и не отвлекайся на уроке. А теперь открываем тетради. Записываем: число, классная работа…

Света чуть наклонит головку к тетради, а дальше и никак – косы-то зажаты между моей партой и спинкой ее скамеечки. И ко мне не повернуться, чтобы сказать.

- Почему, Света, не записываешь? – спросит Зинаида Ивановна. Та машинально встать хочет. Никак.

- Мне Павлов косы прищемил, – и зардеется вся.

- Выйди, Павлов, из класса.

А там, не дай Бог – директор.

На перемене она сама ко мне подойдет и тихо скажет:

- Сашка, я не хотела, чтобы тебя из класса удаляли.

- Да я сам виноват, забылся, — и засмеемся, радостные.

А мальчишки как стрижи, так и вьются, так и вьются возле ее кос. Кто-то не удержится, да и дернет за одну из них. А мне разве этого не хотелось? Может больше других. И однажды удалось.

Уже прозвенел звонок. Все были за партами, но не было учительницы. Мы все наслаждались этими мгновениями, кто как мог. Домогался Светкиного внимания и ее сосед с четвертой парты – всё водил свой самолетик возле нее, сидя вполоборота. И когда той надоело, она привстала и влепила этому стервятнику «Арифетикой» по голове, сразу же отпрыгнув назад, упала на свою скамеечку, а косы, вернее, одна из них – в мою чернильницу… Но нет – в последнее мгновение я перехватил косу левой рукой, выбив «невыливайку» из гнезда в парте, облив при этом половину парты соседа, его тетради и спину Светкиной соседки. Вошла учительница. Стало тихо. Я держал Светкину косу в своих руках, и не было сил отпустить ее. Зинаида Ивановна шла к нам, а я стоял, как завороженный. Светка повернулась и, не глядя на меня, аккуратно забрала свою косу из моих рук.

- Завтра, Павлов, в школу с родителями, — вынесла свой приговор учительница, глядя больше не на нас, а на залитое чернилами лицо моего соседа.

И вот теперь этот глашатай новой жизни заявляет что все мы должны быть лысыми. Что ж, если это потребуется от меня для светлого будущего – я согласен. Я согласен хоть сейчас видеть лысыми и своих сверстников и учителей. Кого угодно, но не Светку… Да, мое воображение ликовало, чуть ли не в деталях рисуя ту новую коммунистическую жизнь, но здесь оно не подчинялось мне. Такой ценой, зачем? Хотя теперь я старался не смотреть на Светкины косы. А как на них не смотреть – вот они, перед тобой – тугие, блестящие… Я и сейчас ощущал их ласковую шелковистость на своих ладонях, но с ними Светка не годилась в новую жизнь, а значит не годился и я.

По своей любимой арифметике я получил «3», и чопорная надменная Лёля при всем классе возмутилась:

- Ты чего «звёздочку» позоришь?

И на общей школьной линейке объявили, что коммунистом может стать только тот, кто овладеет всеми знаниями, что выработало человечество. Для меня – для нынешнего поколения советских людей – дорога в коммунистическое будущее сужалась. Хотя не только для меня. Федька Николаев уже третий год овладевает знаниями, что выработало человечество для овладения за один год, и сдается мне, что вряд ли овладеет ими вообще. А значит и ему не место в новой жизни. Так где же он будет прозябать в то время, когда все нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме? Хотелось бы знать, может там и с косами можно? С таким вопросом я и предстал перед учительницей:

- Вот вы говорите, Зинаида Ивановна, чтобы жить при коммунизме, надо хорошо учиться, быть дисциплинированным, трудолюбивым… Так?

- Да. Бережно…

- Понятно. А если я не хочу жить при коммунизме?

Ужас. Ужас и страх изобразились на лице такой мудрой, невозмутимой и волевой Зинаиды Ивановны. Обычно при таком выражении на лицах старушки с нашей улице крестились. Но она все-таки смогла взять себя в руки. Первым делом вспомнила про директора, но, передумав, потребовала дневник и вызвала родителей в школу.


* * *
Не знаю, как бы далеко зашло тогда мое неприятие будущей коммунистической жизни. Не знаю, ведь каждый день по дороге в школу я, в надежде, что плакат исчезнет или что-то изменит в своем обещании, вскидывал голову, но, увы… Нынешнее поколение советских людей все-таки собиралось жить при коммунизме.
* * *
Помогла все та же Зинаида Ивановна. Конечно, оставалась легкая грустинка, но появилось новое, ранее неизвестное и совсем непонятное чувство, возвеличивающее тебя, пусть даже только в твоих собственных глазах. Возвеличивающее тебя и Светку… А было это на уроке, и учительница рассказывала о том, как еще в далекие-далекие времена люди сражались за свою родину и срезали девушки косы – свою красу и гордость – и отдавали их на вязку канатов для метательных машин. И сражались вместе с мужчинами и были еще прекраснее. Что ж, если потребуется, то и мы со Светкой готовы на такую жертву ради светлого будущего, ради коммунизма!

Мало-помалу школьные дела мои выровнялись, успеваемость круто поднялась, и я снова рвался к новой жизни. Беседы, рассуждения, фантазии о будущем коммунистическом обществе вновь захватили меня. Чувство сопричастности к величайшей миссии моего народа – переполняло.

«Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» — плакат был на месте. Правда, иногда я вдруг обнаруживал, что чуть было поблекшее красное полотнище вновь радовало сочностью своего поля и белизной букв. А значит, нынешнее поколение советских людей все-таки будет жить при коммунизме. Все-таки будет! Назло всем врагам! Будет! Будет!.. Но я уже изнемогал от такой неопределенности. Когда же, наконец? Когда!?

Не знаю, как в других городах, но у нас не было ни одного магазина самообслуживания, и когда успели такой открыть – неизвестно, потому что в школе о нем ничего не говорили, а там обо всем узнают первыми. Но, возможно, мне первому и удалось посетить его, тем более он и находился в приличном удалении и от школы и от дома. Вечером мать дала мне денег и отправила в магазин за хлебом. Наш магазин был закрыт, в соседнем хлеба не было.

- Мальчик, беги к театру, еще успеешь.

Успел. Вбегаю: просторный, несколько необычный магазин. Тёте в белом деньги:

- Мне хлеба, черного и с изюмом.

- Иди, бери, какой нравится, — с улыбкой.

- Как?

Неужели? Вот оно, НАЧАЛОСЬ! Как и говорили. И я – первый. Никто в школе даже и не намекал. Хлеб бесплатно. Любой! Выбирай! Хочешь с маком, хочешь с изюмом. Главное – сколько хочешь Вот лежит на круглых вращающихся полках – крути, выбирай. И завтра плакат уже перепишут: «Нынешнее поколение советских людей стало жить при коммунизме». Но самое главное, что никто не острижен, а тетя в белом даже не взглянула на мои волосы. Значит мы со Светкой входим, нет-нет, уже вошли в новую коммунистическую жизнь и с косами. Мне хотелось прыгать и сейчас, сразу, забыв про хлеб, выбежать на улицу и кричать, кричать, что вот, да, свершилось – коммунизм – в нашем городе. Бежать поздравлять друзей, знакомых, родителей… Родителей лучше, конечно, поздравлять с хлебом.

Я схватил две буханки и пулей вылетел на улицу. Радость спазмой перехватывала горло, потому я не смог сразу закричать о наступившем светлом будущем. Хотя кто-то уже кричал, где-то рядом, над самым ухом, но совсем не о светлой коммунистической жизни:

- Держите, держите воришку!

Как это? В наступившей новой жизни – и воришку? Но зачем красть? Пришел и взял, что тебе надо. Сумерки. Улица была почти пустынной, я оглянулся, и в то же мгновение тетя в белом вцепилась в мои – совсем некоммунистические – волосы.

- Попался, — зло оскалившись, выдохнула она и потащила меня назад, как я вдруг начал прозревать – в дикое прошлое – серое и печальное, и уже без всякой надежды на светлое будущее, и от этого еще боле ужасное.

Пришел директор магазина. Продавщица в белом аж тряслась вся:

- А я вам говорила, что не надо было это самообслуживание вводить – у скольких уже из-за пазухи вытянула, а этот пострелёнок вообще хвать – и наутёк.


Директор был высокий и молчаливый, но записал, где учусь, где живу, кто родители. Я не врал. Нет, не из-за боязни, как пугала тётя, что вызовут милицию, посадят в колонию. Нет. Нет, и боле того, в своих размышлениях и эмоциях я вообще находился не здесь. Конечно, и не в объятиях кожаного отцовского ремня. Все это: и милиция, и наказания – казалось теперь чуть ли не забавой по сравнению с тем, что ожидало меня в школе, что, в общем-то, и надлежит ожидать преступнику такого уровня. А что я буду представлен таковым – теперь не вызывало сомнений. А ожидали меня всеобщая ненависть и презрение учащихся. Федька Николаев не осудит, а Лёля-то, Лёля – аж завизжит вся, демонстрируя свое, особенно перед школьным активом, якобы негодование. И все это было печально, но не главное. А главное как раз и состояло в том ужасе, который вдруг бездной оказался на том самом месте, где некогда, да зачем «некогда» — вот только что, расцветала и лелеялась прекрасная, светлая и почти непорочная мечта, надежда, цель… И сравним весь этот ужас был разве что с вдруг перекинутыми от меня к себе на парту – двумя блестящими, каштановыми, шелковистыми Светкиными косами.
АВТОР: Александр Павлов
Tags: воспоминания, детство, жизнь и люди, идеология и власть, литература, социализм и коммунизм, ссср, школа
Subscribe
promo mamlas март 15, 2022 15:56 263
Buy for 20 tokens
Всем глубокого почтения! Читатели моего журнала и случайные путники также приглашаются в говорящие за себя сообщества « Мы yarodom родом» и « Это eto_fake фейк?» подельники приветствуются Large Visitor Globe…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment