mamlas (mamlas) wrote,
mamlas
mamlas

В клубке диссиды. Николай Генке, Ч.2/2

Начало

— Как выглядели подвалы «военной Лубянки»?

— Это был каменный пенал с малюсеньким окошком без стекол под потолком, прогнившим насквозь всегда мокрым полом и хлипкой табуреткой. На ночь табуретка убиралась, и выдавался «вертолет» — три сколоченные вместе доски — в качестве постели. Выдавали также и шинель укрыться. В 5 утра побудка: на пол выплескивались пять-шесть ведер воды (чтобы не ложился), «вертолет» и шинель забирали, выдавали табуретку, взобравшись на которую, я представлял себя на островке суши. Эти две недели были самыми тяжкими за весь срок моего пребывания на первом в моей жизни «крутом маршруте». Они не вошли в официальный срок заключения — административный арест, обычная гауптвахта.


Ежедневно нас вывозили на допрос в управление КГБ. Была создана следственная бригада: капитан Прокопов, майор Сологуб из особого отдела округа, подполковник юстиции Куц — помощник окружного военного прокурора. Допрашивали поочередно, ежедневно сменяя друг друга. Почти сразу же выявились противоречия между этими двумя ведомствами. Куц добивался от меня имен чекистов, якобы стоявших за нами. Особисты мечтали получить имена наших «старших товарищей» из Генштаба. Вся бригада была абсолютно уверена в том, что нас на такие действия подвигли куда более опытные и мудрые люди.

— Били?

— Нас не били, не применяли к нам методов устрашения. Во внутренней тюрьме КГБ УССР было чисто и тепло, полы в камере паркетные, в коридоре — ковровые дорожки, кормили отменно, все положенное, например табак и курительную бумагу, выдавали неукоснительно, библиотека великолепная. Допросы велись в корректной форме. Надо отдать чекистам должное — они превосходные психологи. Они ставят подследственного в такую ситуацию, что тот вынужден уступать.

Например, подполковник Куц предъявил мне сфабрикованные на основе ложных показаний Лебедева материалы против моей жены и троюродного брата Юрия Мельникова. К тому времени прокуратура забрала нас с Владом у чекистов и мы содержались «у деда Лукьяна» — в общеуголовной следственной тюрьме. Там мы хлебнули и грязи, и голода, и блох, и клопов, и всевозможной гнусности. Я заявил, что моя жена, бывшая на момент инкриминируемого ей эпизода беременной, действовала под моим принуждением. Так же под принуждением действовал и мой троюродный брат. Таким образом они вышли из-под удара и остались свидетелями. Так и формировалось наше уголовное дело.

Юрий Мельников был уволен из военного училища «по состоянию здоровья», а в 1976 году — по официальной версии — покончил жизнь самоубийством: повесился, предварительно воткнув себе в спину нож и связав себе за спиной руки колючей проволокой.

— Вас обвиняли в работе на иностранные разведки?

— Такая версия была бы нецелесообразной — каким это образом вражеская агентура проникла в святая святых? Куда смотрели?! Во-вторых, такие связи начисто отсутствовали. В-третьих, наша деятельность сама по себе была кристально патриотичной.

— Для подпольной группы «Солдаты свободы» были не маленькой организацией, что стало после вашего ареста с остальными?

— Существует расхожее заблуждение, что госбезопасность знает все обо всех. Однако о нас знают только то, что мы сами о себе рассказываем. Кроме нас с Владом в донецком училище арестовали еще пятерых курсантов. В том числе Виктора Краснова и Александра Насонова. Однако у следствия были доказательные материалы лишь на меня и Мартьянова, предоставленные Юрием Лебедевым. Остальных арестовали «на всякий случай», как одну компанию, проводившую совместно свободное время. Все, что предъявлялось нам следаками, мы с Владом спокойно принимали на себя, не вдаваясь в особые подробности. Так что арестованных с нами парней из-под ареста выпустили, ограничившись исключением из училища с формулировкой «за проступки, дискредитирующие звание курсанта». И отправили рядовыми в войска отслужить полный срок срочной службы. Этим и обошлось.

Участники горьковской группы вместе с Юрием Лебедевым были выделены в отдельное судопроизводство, об их судьбе мне ничего не известно. Сам Лебедев, освободившись из заключения за примерное поведение условно досрочно, вскоре погиб в пьяной драке на автобусной остановке возле своего дома. Об этом я узнал через много лет в Главной военной прокуратуре при пересмотре нашего уголовного дела на предмет моей реабилитации.

— По тем временам вам грозила высшая мера?

— Да, но нам повезло: училище было любимым детищем Леонида Ильича. И наш «инцидент» чекисты постарались перед ним закамуфлировать, спрятав множество фактов, совокупность которых действительно могла потянуть на вышку. Раскручивать дело по полной не стали, окружная военная прокуратура решила «списать дело на психушку».


В конце декабря 1970 года меня привезли в Киевскую областную психиатрическую больницу для производства судебно-психиатрической экспертизы. Так я впервые оказался в отделении, где и дом скорби, и тюрьма в одном флаконе. Срок стационарного обследования — один месяц. По истечении этого срока врачебная комиссия под председателем профессора Лившица признала и меня и Влада вменяемыми. Куц потребовал произвести повторную экспертизу — еще месяц дурдома. Но врачебное заключение не изменилось. После этого «дело Мартьянова, Генке и других курсантов Донецкого училища» передали в КГБ СССР и этапировали через Харьков в Москву, где мы поселились в Следственном изоляторе КГБ СССР и скоротали время с весны до конца ноября 1971 года.

— В Лефортово обстановка сильно отличалась от киевской тюрьмы?

— Условия содержания были не хуже, чем во внутренней киевской тюрьме. Только полы в камерах не паркетные, а бетонные. Зато библиотека великолепная — лучше и полнее знаменитой Ленинской. Лучше ее лишь библиотека Владимирской тюрьмы: некоторые политзэки специально грубо нарушали лагерный распорядок, чтобы получить ужесточение режима и попасть на «Владимирскую крытку» ради доступа в великолепнейшую библиотеку, лучшую в Советском Союзе.

— Следом за вашей организацией попытку восстания предпринял замполит корабля «Сторожевой» Валерий Саблин. Он арестовал капитана корабля, но его восстание было подавлено, а его самого расстреляли, как вы относитесь к его поступку?

— Это восстание — далеко не единственный акт трагического движения Сопротивления, которое пришло во второй половине 60-х годов на смену шестидесятникам и диссидентам: нелегальная организация курсантов в Киевском высшем военно-морском политическом училище, ленинградский ВСХСОН (Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа) и другие. И наша организация была первой ласточкой этого движения. И мы, и Саблин собирались всего-навсего осуществить радиопередачу с оглашением своих манифестов. Нас неминуемо уничтожили бы. Но мы погибли бы в бою, дав пример активного сопротивления. Но лучше погибнуть в седле с саблей в руке, чем умереть на горшке от поноса!

— Вас судили военным трибуналом, расскажите, как он проходил.

— До трибунала, в августе 1971 года, нас направили на экспертизу в судебно-психиатрический институт имени Сербского, где комиссия под председательством профессора Даниила Романовича Лунца бодро признала обоих невменяемыми. У Мартьянова внезапно обнаружилась «вялотекущая шизофрения с паранойяльными идеями реформаторства и охваченностью этими идеями», а также «некритичность в оценке ситуации в целом и совершенного им деяния». Во мне обнаружили «состояние декомпенсации в форме патологического развития». Я также внезапно оказался «охвачен патологическими идеями реформаторства, некритичной оценкой ситуации в целом и совершенного мной деяния». В силу этого обоих нас следовало считать невменяемыми, поскольку оба мы не могли отдавать себе отчет в своих действиях и руководить ими.

А 26 октября 1971 года нас доставили в трибунал Московского военного округа. Поместили рядом с залом заседаний. Явился судебный психиатр, быстренько взглянул и заключил, что мы по своему психическому состоянию не можем принимать участие в заседании трибунала. После чего нас увезли обратно в Лефортово.

— Итак, суд прошел без вас. Вы знаете, что было на заседании?

— До сих пор не знаю и не хочу знать. Решением трибунала мы были освобождены и направлены на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа. «С момента доставки в психиатрическую больницу меру пресечения в отношении Генке Н. С. и Мартьянова В. В. — заключение под стражу отменить», — говорилось в документе. Психиатрическая больница специального типа — такая же тюрьма, только хуже.


Вскоре мы отправились в Казанскую психиатрическую больницу специального типа МВД ТАССР. Принимала этап дежурный врач, заведующая 4-м отделением капитан медицинской службы Марина Реус. При обыске на входе у меня изъяли спрятанный в платок обломок лезвия опасной бритвы. Такой же обломок нашли и у Влада. Не били, хотя положено. По Киеву я знал, что в психушках бить и не надо: достаточно вколоть «крестом» — под лопатки и в обе ягодицы — по уколу серы и трое-четверо суток будешь биться в судорогах с температурой под сорок. «Колоть будете?» — поинтересовался я. «У нас стены лечат. А основной метод лечения называется стенотерапия», — ответили мне. Срока у стенотерапии не было.

— Казанская больница — известное место, о нем писала Валерия Новодворская, которую там «лечили»...

— На момент нашего с Владом прибытия в Казань Лера досиживала свою первую «командировку» в 10-м отделении, там же сидела и Наташа Горбаневская. Впоследствии мы с Лерой встречались: участвовали в митингах и демонстрациях в Нижнем Новгороде на рубеже девяностых. С Наташей Горбаневской мы дистанционно общались на спеце, но на воле встретиться уже не пришлось — она по освобождении эмигрировала. Вечная память им обеим! Политзэков лечили стенами в самом лучшем — «легком», «выписном» — 5-м отделении. Следующим по легкости режима было 4-е отделение. Влад попал в пятое отделение. Я оставался в четвертом, где было побольше уголовников, но и политических хватало. Подробно о системе спецов написал Александр Подрабинек в своей книге «Карательная медицина». Есть там и черный, и белый списки. В белом списке под номером 38 указан я, под номером 107 — Влад Мартьянов. Я освободился из Казани годом позже, чем указано в книге, но это не принципиально.

Среди сидельцев были не только политические заключенные. Хватало настоящих монстров и маньяков, например, в моей камере сидел шизофреник Славуля — восемнадцатилетний колченогий, кривобокий, низкорослый и очень любознательный паучок с детскими голубыми глазами. На воле он убивал детей, заспиртовывал их внутренние органы и расставлял на полках в гараже. Я учил его играть на контрабасе. У него был неплохой слух, и он быстро делал успехи. Славуля играл на контрабасе и постепенно утрачивал свою социальную опасность.

— Если 5-е отделение было «раем», то что было «адом»?

— 2-е отделение — самое тяжелое, натуральный ад на земле. Там содержался мой ровесник Виктор Ильин, младший лейтенант Советской армии, совершивший неудачное покушение на Брежнева. Его держали не в общей камере, где живут по восемь-десять человек, а в одиночке, где через пару лет человек начинает разговаривать даже с водой, когда моет руки. Одиночка была не велика: четыре квадратных метра с малюсеньким квадратным окошком с решеткой почти под самым потолком. Там помещались только койка и тумбочка. Ильина «начиняли» психотропными и нейролептиками в лошадиных дозах, уже к моменту моего появления в 4-м отделении у него начался распад печени. Каждый раз, когда его выводили на прогулку, мы общались жестами.

Так Ильин содержался до 1990 года, после чего его перевели в одну из Ленинградских психбольниц. А вскоре и освободили. «Массам» тогда сообщили, что шизофреник Ильин стрелял в космонавтов. Нам же он подтвердил, что стрелял именно в Брежнева. В Казанском спеце даже родился анекдот: у Ильина спросили, как же это он умудрился не попасть в Лёню? Тот ответил: «Только я поднял пистолет, как народ начал у меня пистолет из рук вырывать — дай я стрельну, дай я стрельну! — вот и сбили руку с прицела». Кстати, Ильин в то время был не единственным на казанском спеце из покушавшихся на Леонида Ильича.

— А как вам удалось выбраться из этой «больницы»?

— Реального срока заключения не было. «Вечная койка». Порядок освобождения был такой: лечащий врач на основании результатов круглосуточного наблюдения приходил к выводу, что его пациент утратил социальную опасность и представлял своего подопечного главному врачу. Затем кандидат на выписку представлялся выездной комиссии института судебной психиатрии им. Сербского, которая приезжала один или два раза в год. В случае положительного решения дело направлялось в районный суд. Под словом «выписка» скрывалось два возможных варианта: по закону можно было перевести на более мягкий режим (в вольную психушку), а можно было просто снять принудительное лечение и отпустить на свободу под надзор психиатрического диспансера и, разумеется, правоохранителей. До нас выписывали только на вольный дурдом. Мы с Владом были первыми, кто вышел оттуда сразу на волю.


В январе 1974 года выездной комиссией института имени Сербского под председательством Якова Ландау диагноз, поставленный мне в 1971 году, на основании которого я был направлен в Казань, был признан ошибочным, и я был освобожден из Казанского спеца решением народного суда Ленинского района Казани. При постановке на воинский учет после освобождения отмена диагноза была проигнорирована — в военный билет мне проставили группу 7а (паранойяльная психопатия) со снятием с воинского учета. А еще меня поставили на учет в районной психушке по категории «социально опасный». Вплоть до реабилитации в феврале 1991 года компетентные органы надзирали за мной совершенно открыто.

Трудоустроиться я не мог, было множество ограничений, а мне надо было содержать семью — жену и дочь. Поэтому я плюнул на все, сорвался и уехал на север Урала. Устроился на лесоповал помощником вальщика — в Усть-Онолве, где раньше был лагерь 58-й статьи.

— Грянула перестройка, не захотелось нырнуть в этот водоворот?

— В 1985 году я поступил в финансово-экономический институт и в 1990 году его окончил. Вступил в Российское христианское демократическое движение (РХДД), вошел в состав Думы и Политсовета РХДД, вошел в Демроссию. Организовывал демонстрации, митинги. Выпускал — поначалу самиздатом — «Народную христианскую газету». Разыскал своих товарищей по заключению. Влад Мартьянов возглавил Владимирскую областную организацию Демократической партии России и вошел в руководящие органы Демроссии. Он умер от рака легких в сентябре 1996 года — стенотерапия сделала свое дело. А летом 1990 года меня вызвали в Главную военную прокуратуру Советской армии, в отдел реабилитации, и предложили повторно рассмотреть мое дело. Я согласился. В начале 1991 года решением Военной коллегии Верховного Суда СССР реабилитирован за отсутствием состава преступления. Реабилитирован был и Мартьянов, и многие другие наши сокамерники.

— Компенсации не требовали?

— Мое пребывание в заключении под следствием мне компенсировали деньгами. На них я купил два батона вареной колбасы. После жалоб и обращений во всевозможные официальные инстанции, включая прокуратуру и суд, только 12 февраля 2013 года мне выплатили денежную компенсацию за весь период заключения в Казанской психиатрической спецтюрьме с 28 ноября 1971 года по 11 февраля 1974 года — 1985 рублей.

— Как вы относились к Борису Ельцину и его приходу к власти?

— Я с большим уважением отношусь к нему как к незаурядной личности. Он великий стратег подковерных партийных битв.

В августе 1991 года я добровольцем участвовал в обороне Верховного Совета России. Охранял ворота 6-го подъезда Белого дома, руководил возведением баррикад. И мне было совершенно ясно, что достаточно сюда подогнать БАТ (бульдозер на базе артиллерийского тягача) или танк с плужным противоминным тралом, как в считаные минуты от нашей баррикады не останется ровным счетом ничего. Однако баррикады эмоционально вдохновляли защитников Белого дома, людей преимущественно штатских. Кстати, множество москвичей, демонстрируемых в видеохрониках тех событий, были толпой обычных зевак, пришедших поглазеть «на революцию». С наступлением темноты все пустело. Нас, реально стоящих в наружной охране здания, было не более 300 человек. Оружия у нас не было. В случае штурма нам предлагалось получить стволы в 7-м подъезде, но попасть туда от 6-го подъезда можно было только через насквозь простреливаемую площадь. Моей главной задачей было лечь под гусеницы танка в случае штурма ворот, «чтобы было потом за что судить этих преступников». Когда ночью по узкой улице на нас пошли танки, было страшно. И вот на пике нервного напряжения по цепочке передали, что это танки Павла Грачева и что он перешел на нашу сторону. На башне передового танка в свете прожекторов с триколором в руке во двор Белого дома въехал Виктор Аксючиц, лидер РХДД. Много позже я узнал, что танки пришли без боезапаса.


Я уважаю в Ельцине незаурядную личность, но как о государственном деятеле — весьма нелестного мнения. Он энергичный, храбрый, умный и прозорливый партийный карьерист. В критические моменты бестрепетно жертвовал достигнутыми высотами, а потом брал реванш и двигался дальше. Он упорно взбирался наверх и наконец-таки достиг вершины властной пирамиды. Но что делать с доставшимся ему государством — не знал. Оказалось, что в качестве лидера нации он никто, ничто и звать его никак. И развал Российской Федерации начался с его фразы: «Берите сколько сможете».

— Тогда интересно, что вы думаете о событиях 1993 года, расстреле Ельциным парламента?

— Союз офицеров встал на защиту Белого дома еще до начала вооруженного столкновения. А я как член Союза офицеров поддерживал регулярную связь с руководством охраны Верховного Совета. Находясь за пределами оцепления, выполнял отдельные поручения штаба обороны. На рубеже сентября-октября мне поступила команда поднять нижегородский гарнизон на защиту Белого дома.

— Почему вам?

— Поскольку руководитель нижегородского отделения Союза офицеров в эти дни оказался в госпитале с почечными коликами, а его заместителей и вообще никого из членов Союза я не нашел, то в гарнизон отправился сам. Был арестован и доставлен в комендатуру. Незадолго до того — в августе — я организовывал в Нижнем Новгороде встречу Станислава Терехова — руководителя Союза офицеров — и генерал-полковника Владислава Ачалова — с офицерским активом гарнизона и депутатами облсовета. Поэтому дежурные офицеры комендатуры знали меня и, отослав сержантов «обедать», отпустили, настоятельно порекомендовав немедленно исчезнуть из города. Я уехал в Петербург и уже там увидел по телевизору расстрел Белого дома. Демократические перемены в Российской Федерации завершились. Борис Николаевич создал диктатуру под себя. После этих событий я отказался делить шкуру убитого медведя. Мне претило участвовать в тараканьих бегах за должностями, и я ушел в сферу благотворительной деятельности.

— Исходя из своего опыта, что вы посоветуете молодым людям, которые сейчас находятся в политическом андерграунде, в оппозиции режиму?

— В воле самого человека решать, прожить ли ему овощем на грядке или состояться как личность. И дело не в том, чтобы стать непременно выдающимся, но в том, чтобы в этой жизни состояться. Мы вступили в эпоху колоссального тектонического геополитического сдвига. И Россия оказалась его эпицентром. Именно в такие времена выковываются настоящие личности. И надо помнить, что Господь не возлагает на человека тех испытаний, которые он не может вынести. У молодого поколения политического андерграунда есть все шансы не стать потерянным поколением.
Алексей Сочнев, фото: Алексей Николаев
«Русская планета», 30 сентября 2014
Tags: 60-е, 70-е, 80-е, 90-е, агитпроп и пиар, биографии и личности, военные, воспоминания, диссида и оппозиция, идеология и власть, интервью и репортаж, история, мнения и аналитика, мужчины, нравы и мораль, общество и население, протесты и бунты, противостояние, пятая колонна, регионы, репрессии и цензура, русофобия и антисоветизм, современность, социализм и коммунизм, ссср
Subscribe

promo mamlas march 15, 2022 15:56 287
Buy for 20 tokens
Всем глубокого почтения! Читатели моего журнала и случайные путники также приглашаются в говорящие за себя сообщества « Мы yarodom родом» и « Это eto_fake фейк?» подельники приветствуются Large Visitor Globe…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments