mamlas (mamlas) wrote,
mamlas
mamlas

Categories:

В учебнике литературы (2011) нет ему главы / Славянофилы. Сергей Аксаков / К 225-летию

Ещё о патриотической литературе

Охотник до русского слова
Литература / Аксаков - 225!

Сергей Тимофеевич Аксаков, 225-летие которого отмечается в эти дни, был представителем той «эпохи титанов» в русской литературе, которые писали совершенно обо всём, до чего могли дотянуться своим пером. ©

Ещё об Аксаковых


Памятник С.Т. Аксакову в с. Надеждино Белебеевского района Башкирии

Не исключено, что эта их поразительная универсальность сказалась на популярности того же Аксакова у современных читателей, но именно подобные люди создали условия для золотого века нашей литературы. Ибо великая литература обязана своим возникновением не только отдельным великим писателям и даже целой их плеяде, но и благоприятной литературной среде.

Скажем, Маркес – великий писатель, но можно ли назвать великой колумбийскую литературу? Пушкин, Лермонтов, Гоголь начинали, словно в безвоздушном пространстве: у них не было такого количества читателей-«фанатов», как у «Пикуля» того времени Загоскина, его собрата Лажечникова или «коммерческого» Булгарина. Тургеневу, Достоевскому, Льву Толстому было гораздо проще: они пришли на ниву, возделанную грандиозной просветительской пахотой, которую затеяли Пушкин и Белинский и продолжили литераторы-славянофилы, в том числе Сергей Аксаков и его сыновья Константин и Иван. Ведь знаменитый некрасовский «Современник» появился только в 1847 году, а до него властителем дум был славянофильский «Московитянин».

Цензор, критик, прозаик
В каждой своей ипостаси Сергей Аксаков проявлял невиданную творческую искренность

Сергей Тимофеевич Аксаков вполне мог остаться в русской культуре автором одного произведения. Литературные стилизации народных сказок (А. Пушкина, С. Ершова) вопреки гневу В. Белинского быстро завоевали русского читателя. «Сказка ключницы Пелагеи» устойчиво входит в круг детского чтения, причём автор зачастую воспринимается лишь неким собирателем фольклора, услышавшим устный рассказ и записавшим произведение по памяти.


В доме-музее писателя в Уфе

В своей сказке Аксаков даёт характерный финал: «Честной купец дал своё благословение дочери меньшой, любимой, и молодому принцу-королевичу. И поздравили жениха с невестою сёстры старшие, завистные, и все слуги верные, бояре великие и кавалеры ратные, и нимало не медля принялись весёлым пирком да за свадебку, и стали жить да поживать, добра наживать. Я сама там была, мёд-пиво пила, по усам текло, да в рот не попало».

В афанасьевском сборнике у этого архаичного сказочного сюжета нет концовки про батюшкино благословение молодых, поздравление завистных сестёр, знати и воинства. Мы не ставим задачи выяснить, как она появилась. Важно, что такой финал исключительно вписывается в морально-этическую христианскую установку Аксакова в отношении роли и места отца в семье, прощения и семейной гармонии, а кроме того, демонстрирует идеал состояния государства. К тому же в истории русской литературы уже были примеры. А. Сумароков предпринял исправление сюжета и корректировку образов шекспировского «Гамлета» в дидактических целях. А Аксаков был большим любителем чтения и декламировал сумароковские произведения наизусть.

Сергей Тимофеевич Аксаков родился в Уфе, принадлежал к старинному дворянскому роду. Выпускник Казанского университета, служит переводчиком в Петербурге, знакомится с Г. Державиным, адмиралом А. Шишковым, сочувственно относится к его теории языка и литературы.

Занимается переводами классической литературы, а также Мольера и Вальтера Скотта. Недолго пишет стихи в сентиментальном духе.

С 1826 года – московский житель и олицетворение патриархальности: в его семье родилось 10 детей. Семью отличали искренняя любовь и взаимоуважение.

С перерывом служит цензором с 1827 по 1832 год. Цензурирует издания, в которых сам активно сотрудничает и публикуется под многочисленными псевдонимами. Внимательный и активный театральный критик с чётко выраженным требованием реалистического театра.

Широкой публике имя Аксакова-писателя становится известным публикацией, как многим сегодня кажется, в специ­фической области. Почти 50-летний автор обращает на себя внимание критики и публики «Записками об уженье».

Чем объяснить популярность писателя?

А. Хомяков считал, что разгадка «в самой последовательности произведений, которым Сергей Тимофеевич приобрёл своё литературное имя». Первое, что надо отметить, – очерки Аксакова вполне соответствовали общему направлению и стилю 40-х годов XIX века. В. Белинский и сотрудники «Современника» программно создавали новую эстетику и поэтику с установкой на французский физиологический очерк. Можно сказать, что изданные Н. Некрасовым и Белинским альманахи «Физиологии Петербурга» и опубликованный в № 1 «Современника» за 1847 год «Хорь и Калиныч. Из записок охотника» И. Тургенева подготовили читающую публику к выходу аксаковских «Записок…». Читатель познакомился с соединением беллетристики и естественно-научного подхода к изложению содержания, с классификациями, перечнями, детальным описанием среды обитания и внешнего облика героев очерков.

В марте 1852 выходят отдельным изданием «Записки ружейного охотника Оренбургской губернии». В этом же году появляются и «Записки охотника», сочинение И. Тургенева, в которых, как мы помним, выезд на охоту является лишь сюжетообразующим приёмом, чтобы рассказать драматичную или трагичную историю местных жителей, в то время как изысканные и лирические пейзажные зарисовки лишь усугубляют безобразие мира людей.


Усадьба Аксаковых в селе Надеждино

Аксаковские очерки о технической стороне уженья и охоты, о рыбах и дичи могли показаться подчёркнуто аполитичными образцами «чистого искусства», когда в русской литературе гениальный критик чётко обозначил актуальные социальные темы и утвердил точку зрения современного писателя на персонаж и общество в целом. У Аксакова же приёмы описания среды обитания, перечень и классификация оказались органичными приёмами, как ни у кого на своём месте. Причём среда обитания – природа – поэтизировалась, без «лиризничанья», умиления и ложной пафосности. А. Чичерин отмечает «аксаковскую поэтическую научность» и сближает стили Аксакова и Ломоносова. Исследователь выделяет «живые и хваткие» выражения охотничьего говора; этимологическую насыщенность, «конкретику наименований». Аксаков так строит высказывание, что как бы ненамеренно раскрывает этимологию слова «охота»: «Уженье, как и другие охоты, бывает и простою склонностью и даже сильною страстью: здесь не место и бесполезно рассуждать об этом. Русская пословица говорит глубоко и верно, что охота пуще неволи».

В 1854 году Аксаков пишет: «Я уважаю серьёзное направление настоящего времени», и тут же заявляет, что он любит искусство для искусства и не допускает, «чтобы оно могло быть сознательным орудием какой-нибудь мысли, как бы ни была та важна и высока».

В 1856 году выходит дилогия «Семейная хроника» и «Воспоминания». И опять автор оказывается на гребне волны стилевых тенденций и жанровых исканий десятилетия. В середине 50-х уже опубликованы «Детство» и «Отрочество» Л. Толстого и начата публикация «Былого и дум» А. Герцена. Привычное для Аксакова соединение документального и художественного разворачивается в большую форму.

Автор обладает способностью излагать семейную историю, известную ему только по рассказам родных и семейным преданиям, правдоподобно и в деталях, выводить чёткие линии характеров, разворачивать повествование в эпическом ключе.

Аксаков не менее эпичен и глубок, чем Толстой, разница заключается в творческой индивидуальности каждого. Для обоих писателей характерны живописность, пластика описания, импрессионизм, герои раскрываются в параллели с природой – это общее, но! В персонажах «Семейной хроники» нет становления, присущего героям Толстого, у Аксакова они эпичны и раскрываются, а не воплощаются.

Произведение принимается критикой прекрасно, но также и является поводом к обсуждению метода, выводит дискуссию о реализме на новый виток, и она продолжается и сегодня. Это «чисто литературное произведение», – заявляет П. Анненков. «Вот он, настоящий тон и стиль, вот русская жизнь, вот задатки будущего русского романа…» (Тургенев пишет Аксакову).

Разворачивая историю рода Багровых в повседневности, автор способен увидеть интерес, возвышенность и историческую значимость каждой человеческой личности. В финале автор обращается к своим героям: «Прощайте, мои светлые и тёмные образы, мои добрые и недобрые люди, или, лучше сказать, образы, в которых есть и светлые и тёмные стороны, люди, в которых есть и доброе и худое! Вы не великие герои, не громкие личности; в тишине и безвестности прошли вы своё земное поприще и давно, очень давно его оставили; но вы были люди, и ваша внешняя и внутренняя жизнь так же исполнена поэзии, так же любопытна и поучительна для нас, как мы и наша жизнь в свою очередь будем любопытны и поучительны для потомков. …Да не оскорбится же никогда память ваша никаким пристрастным судом, никаким легкомысленным словом!»

Стало уже общим местом сравнивать «Хронику» Аксакова с произведениями Вальтера Скотта и Шекспира. История и масштаб личности, страсти и раскаяние находят своё воплощение на страницах хроники. И надо всем – глубокое уважение автора к своим героям.

Невозможно в рамках газетной статьи передать впечатление мощного прихода весны в главе «Первая весна в Багрово». Сцена написана ярко, мощно, с глубоким философским смыслом: «… то происходило в воздухе, на земле и на воде, чего представить себе нельзя, не видавши, и чего увидеть теперь уже невозможно в тех местах, о которых я говорю, потому что нет такого множества прилётной дичи. Не зная, какая это летит или ходит птица, какое её достоинство, какая из них пищит или свистит, я был поражён, обезумлен таким зрелищем. Я слушал, смотрел и тогда ничего не понимал, что вокруг меня происходило: только сердце то замирало, то стучало, как молотком; но зато после всё представлялось, даже теперь представляется мне ясно и отчётливо, доставляло и доставляет неизъяснимое наслаждение». В этот момент происходит своего рода инициация мальчика: отец и дядька открывают ему удивительный мир природы. Мать, в свою очередь, будет проводником сына в мир культуры и цивилизации, а также даст ему опыт искренней молитвы. Так складываются две составляющие характера мальчика – исступление и умиление».

В учебнике литературы, написанном писателями (2011), нет главы, посвящённой Аксакову. Конечно, нельзя объять необъятного, всё равно найдётся кто-нибудь с вопросом об отсутствии имярек в оглавлении учебника по истории русской литературы. Можно, конечно, пошутить о продолжающемся через века соперничестве славянофилов и западников или проще московских и питерских… Но, с другой стороны, научный интерес к творчеству старшего Аксакова (о других представителях семьи в своё время) в филологической среде в XXI веке не снижается, восполняя определённое официальное забвение в прошлом, нетвёрдое осознание места Аксакова в стане классиков и нежелание вчитываться в иное мировоззрение. Н. Гиляров-Платонов в 1856 году, после прочтения «Семейной хроники» и «Воспоминаний», обозначил отличие метода Аксакова от других русских литераторов как обладающего положительной точкой зрения на жизнь. Современный теоретик литературы С. Казначеев просто относит метод Аксакова к «критическому» реализму. Нам ближе точка зрения известного филолога Ю. Минералова: «Его проза в стилевом плане составляет особую мощную ветвь русской литературы 1850-х годов».

Большой разговор о С.Т. Аксакове ещё впереди.

Охотник до русского слова
В историческом споре славянофилов и западников последние часто руководствовались личной выгодой

В сущности, славянофилы и являлись деятельным просвещённым классом России своего времени, потому что не только изрекали идеи, но и занимались практическим их воплощением, чего не скажешь о западниках – те главным образом изрекали. Впрочем, чем больше я читаю о спорах западников и славянофилов, тем меньше я понимаю, о чём они спорили и чего, собственно, хотели западники. С тем, чего хотели в политике славянофилы, всё достаточно ясно. Даже советская историческая наука признавала, что они добивались отмены крепостного права с предоставлением крестьянским общинам земли за выкуп, призывали к созыву Земского собора из выборных представителей всех общественных слоёв (при сохранении верховной власти царя), к устранению цензуры, к организации суда присяжных, к отмене телесных наказаний и смертной казни. То, что они были якобы противниками научно-технического прогресса, совершенная ерунда. «Славянофилы… считали необходимым развитие торговли и промышленности, акционерного и банковского дела, строительства железных дорог и применения машин в сельском хозяйстве» (Философский энциклопедический словарь. – М.: Советская энциклопедия, 1989. С. 590).


Аксаковский праздник

Против чего же тогда возражали западники? Против того, чтобы Россия развивалась, не повторяя ошибок Запада? Но, по-моему, и ежу понятно, что чужие ошибки для того и существуют, чтобы их не повторять. Трудно поверить, что западники, образованные люди, искренне полагали, будто России, не отклоняясь ни на шаг, нужно топать след в след за Европой. Так даже Ельцин не считал. Или они были против идеи объединения славян? Отчего же они не возражали против идеи объединения немцев, популярной тогда в их любимой Германии, раздробленной на десятки государств? Может быть, им не нравилось, что выборный орган власти славянофилы хотят назвать Земским собором, а не парламентом (конвентом, рейхстагом, сеймом, советом народных депутатов)? Но спорить с пеной у рта не о сути явлений, а об их названиях – это дурдом, согласитесь.

«Старый софист» Герцен уже в эмиграции понял, что он и его коллеги в 1830–1840-е годы на самом деле в ступе воду толкли, и попытался закамуфлировать это рукоблудие изящной метафорой, которую нынче все цитируют, видимо, полагая, что это правда: «Мы, как двуликий Янус, смотрели в разные стороны, но сердце у нас билось одно». Но это не правда, а способ её скрыть. «Сердце билось одно», допустим, у славянофилов и Чаадаева, который пришёл в западничество как разочарованный в национализме власти русский националист. А у других? Принципиальное отличие западников от славянофилов было одно: они, помещики, заслышав ещё при Николае I о возможной отмене крепостного права, не захотели, как славянофилы, выделять часть своих земель в крестьянскую общину. Даже за деньги. Ведь землю, как подозревал Лев Толстой, правительство может оценить дёшево. Но откровенно признаться в том, что их элементарно жаба душит, западники тоже не могли и сочинили легенду о том, что им не нравится сама крестьянская община как рудимент «неевропейскости» и средневековья. Это была, что называется, идея о дырке от бублика. Спор как бы переводился из чисто экономической в абстрактно-историческую плоскость, хотя если вы действительно верите в то, что община исторически обречена, то пусть она и отмирает сама собой, не так ли? Нет, надо как в Европе. А как было в Европе? Ну, в Англии, например, помещики, нуждавшиеся в овечьих пастбищах, взашей вытолкали крестьян с земли, не дожидаясь, когда община исторически отомрёт, а власти, запретившие бродяжничество, согнали бедолаг в работные дома, и получился рабочий класс. Очень прогрессивно. А главное, креативно. Лорды-помещики продают фабрикантам овечью шерсть, а те за похлёбку заставляют вкалывать на ткацких станках бывших крестьян. Вот это дело! Высокий класс! А то – подавай земли сиволапым общинам…

Что ж, получается, оппозиционность западников – это была показная фронда неискренних крепостников? Ну, не без этого. Разве, помимо Огарёва, кто-то из пламенных западников (а они почти все были крупными помещиками) освободил своих крестьян? Знаменитую клятву на Воробьёвых горах давали двое – Герцен и Огарёв, но Герцен-то крестьян не освобождал: напротив, из эмиграции с помощью банкира Ротшильда выгодно продал земельку и людишек (глава «Царь Иудейский» в «Былом и думах»). Да что там Герцен, а Некрасов, певец горькой крестьянской доли? Сам-то он хотел освободить своих крестьян? И если хотел, то как: с землёй, без земли, с выкупом, без выкупа, с оброком, без оброка? Мы не знаем, а сам Некрасов преспокойно подождал с этим делом до 1861 года. А как Лев Толстой, бывший в 1858 году западником, отреагировал на известие о скорой отмене крепостного права? Не­обычные для этого апостола бескорыстия слова мы обнаружим в его «Записке о дворянском вопросе»: «Вместо общего негодования и озлобления, которым, надо было ожидать, будет встречен дворянством рескрипт, лишающий его не только безвозмездно ценного права собственности на крестьян, но и значительной части земли, не определяя за неё никакого обеспечения…»; «нашлись люди, которые даже стали подводить историю под меру правительства и доказывать право крестьян на землю»… Вы представляете? «Доказывать право крестьян на землю»! Ужас! В «Записке» этой – та правда, которую не осмеливались высказать открыто помещики-западники (спасибо Толстому за искренность, которая и отличала его от большинства писателей того времени!). Я думаю, она осталась неоконченной и неотправленной по очень простой причине: анализируя четыре обсуждаемых обществом варианта освобождения крестьян с землёй, Толстой последовательно отверг их все и пришёл к выводу (может быть, для него и неожиданному), что ни земли отдавать, ни крепостного права отменять не надо. Но этого написать он уже не мог – «прогрессивный писатель» как-никак… Наверное, по той же причине безмолвствовали в 1858–1861 годах и другие помещики-западники, зато потом сказали, что бюрократы всё сделали «не так».

И впрямь, кто из известных нам западников, кроме Кавелина, практически участвовал в отмене крепостного права? Куда они все подевались, когда настало время? Шумели-шумели в гостиных – и вдруг испарились? А вот славянофилы (Самарин, Кошелев, Кокорев, Черкасский и другие) были активными деятелями подготовки и проведения крестьянской реформы 1861 года. Поэтому даже И.С. Тургенев, когда в 1858 году парижская газета «Норд» напечатала анонимную корреспонденцию из Москвы, искажающую роль славянофилов в борьбе за освобождение крестьян, возразил в открытом письме редактору газеты: «Славяне никогда не оставались чужды подготовляющемуся движению: более того, они принимали в нём участие и продолжают это делать в меру своих сил; и, конечно, в России никому не придёт в голову отказывать им в этой заслуге». На самом-то деле, это пришло в голову многим и многим единомышленникам анонимного автора «Норда», молчаливо бездействовавшим во время подготовки и проведения крестьянской реформы по причине душившей их жабы.

А знаменитые демократические «апелляции к городовому»? Как известно, славянофилы не менее, а может быть, и более западников подвергались при Николае I цензурным и полицейским гонениям. Но вот что интересно: нередко они были вызваны упомянутыми «апелляциями к городовому», едва завуалированными доносами о нелояльности властям в западнических изданиях. Такой вот способ «идейной борьбы», у нас возлюбленный и ныне. При этом сами западники не уставали попрекать Сергея Тимофеевича Аксакова за его трёхлетнюю службу цензором в Москве, хотя более справедливого и объективного цензора, чем он, трудно было сыскать. Например, летом 1830 года он отказался курировать журнал «Московский телеграф» своего идейного противника Н. Полевого, чтобы его не обвинили в предвзятости. Когда же Аксаков в 1831 году получил выговор за то, что пропустил в журнале «Телескоп» статью соратника Белинского Надеждина «Современное направление просвещения», то написал весьма резкую объяснительную записку Бенкендорфу. Но он же приостановил публикацию трагедии «Марфа, посадница Новгородская» своего единомышленника Погодина из-за «неблагоприятной политической ситуации».

С литературной деятельностью С.Т. Аксакова и вообще славянофилов связан другой запущенный западниками миф, что они будто бы ратовали писать и сами писали на каком-то архаичном, чуть ли не церковнославянском языке, согласно заветам Александра Семёновича Шишкова. И многие этому до сих пор верят. Но возьмём прозаический дебют Аксакова – миниатюру «Буран» (1834). Разве это какая-то архаичная проза? «Всё слилось, всё смешалось: земля, воздух, небо превратились в пучину кипящего снежного праха, который слепил глаза, занимал дыханье, ревел, свистел, выл, стонал, бил, трепал, вертел со всех сторон, сверху и снизу обвивался, как змей, и душил всё, что ему ни попадалось». Ничего не архаичная, а современная даже по нынешним меркам проза, напоминающая картину метели в «Капитанской дочке» Пушкина и рассказе Л. Толстого «Метель» (отметим, что оба этих произведения написаны позже «Бурана»). А когда в 1852 году вышли в свет «Записки ружейного охотника» С.Т. Аксакова, Гоголь написал ему, что хотел бы видеть героев второго тома «Мёртвых душ» такими же живыми, как его птицы. По мнению же Чернышевского, не относившегося к почитателям писателей аксаковского круга, «ни одна западная литература не похвалится чем-либо, подобным «Запискам ружейного охотника». Скажу больше: если бы кто-то в европейской литературе создал не то что нечто похожее на «Семейную хронику» и «Детские годы Багрова-внука» (произведений на эти темы в Европе писалось немало), а равное по уровню, то его бы возвели в ранг бессмертных. А у нас – ну, Аксаков… Неплох, конечно, но ведь были уже в то время Гоголь, Тургенев, Достоевский, Лев Толстой… Однако они, как отмечалось выше, были в том числе и потому, что до них и одновременно с ними в русской прозе трудились Аксаков, Бестужев-Марлинский, Гончаров, Григорович, Одоевский, Павлов, Писемский, Соллогуб… Фон-то был совсем не средненький! Это они подняли пресловутую планку, которую приходилось преодолевать будущим титанам нашей литературы! Добавьте к этому неугомонную деятельность С.Т. Аксакова и его сподвижников по организации всяких альманахов и журналов, – было где печататься, причём уже не задаром, как прежде, а за гонорар! А где, собственно, велись жаркие споры славянофилов и западников? Преимущественно у Аксакова и в других славянофильских гостиных, причём оппонентами западников были не какие-то заскорузлые, карикатурные русопяты, а образованнейшие, знающие по несколько европейских языков люди. Западники того времени, даже самые умные, преимущественно пробавлялись брюзгливым нытьём, а славянофилы создали в дореформенном русском обществе ту атмо­сферу, что ныне лаконично выражена баннером «Россия, вперёд!». А позитивное влияние Аксакова и его окружения на молодую русскую музыку? Славянские и русские темы преобладают в репертуаре композиторов «Могучей кучки», были им близки и идеи славянофилов, судя по переписке, например, Мусоргского. А драматургия Островского? А «русский стиль» в живописи и архитектуре второй половины XIX века?

Правда, надо отметить и то, что диапазон разнообразнейших интересов славянофилов часто не позволял им сосредоточиться на собственном творчестве. Вот и Аксаков: в молодости помимо службы занимался художественным переводом, театральной и литературной критикой, публицистикой, а уже в довольно преклонных годах стал писать большую прозу. В этом были и свои преимущества (в каждой аксаковской строчке сквозит замечательное знание жизни), и свои минусы, которые он сам не скрывал. На закате лет всё меньше даётся нам вымысел – я имею в виду «не нас возвышающий обман», а ту художественную правду, что создаёт воображение прозаика. Аксаков и прежде, во времена «Бурана», не склонен был к вымыслу, а уж миновав порог 50-летия, черпал творческое вдохновение исключительно в реальных событиях, запечатлённых его феноменальной памятью. Исключение – знаменитая сказка «Аленький цветочек». Но её Аксаков, видимо, тоже вспомнил, а не придумал, ибо она была напечатана с подзаголовком «Сказка ключницы Пелагеи» в приложении к первому изданию «Детских лет Багрова-внука».

Однако же, конечно, скучный термин «мемуарно-описательный стиль», который литературоведы часто применяют к прозе Аксакова, не отражает и десятой доли её достоинств. С.И. Машинский писал, что манера Аксакова почти совершенно свободна от ощущения книжности, от внешней изысканности и обладает той простотой, которая свойственна мастерскому изустному рассказу. Мысль в его повествовании как бы выступает сама по себе, совершенно прозрачной, словно лишённой словесной оболочки. А иные описания в «Детских годах Багрова-внука» живо напоминают гоголевские и наводят на мысль, что персонажи «Мёртвых душ» не столь уж выдуманы: «… в глухой стороне сада стоял красивый домик. В передней комнате жил скотник и скотница, а в двух больших комнатах жили две чудовищные свиньи, каждая величиною с небольшую корову. Хозяин ласкал их и называл какими-то именами. Он особенно обращал наше внимание на их уши, говоря: «Посмотрите на уши, точно печные заслоны!» Подивившись на свиней, которые мне не понравились, а показались страшными, пошли мы по теплицам и оранжереям…»

В молодости, будучи пижоном, читывал я Пруста по несколько страниц в день, как советовал Андре Моруа (видимо, чтобы не отравиться), теперь же что-то тоска меня берёт от этого Пруста, и читаю я, если испытываю потребность в густой, неторопливой прозе, по несколько страниц Аксакова, потому что погружаюсь при этом не в препарированное, остановившееся время Пруста, а волшебным образом, не двигаясь с места, вхожу в широко распахнутый мир, многокрасочный и благоухающий степью, где время никогда не останавливается.

Олег Саленко, Андрей Воронцов
«Литературная газета», №38(6568), 29 сентября 2016

Из комментариев:

Борис Потапов пишет: — А западники никуда не делись. Они победили в замятне 80-90 гг., их легко отличить по чаадаевскому взгляду на прошлое и будущее России, по бездушной и злобной критике русской истории и всего русского. Их основная идея: нечего париться и что-то выдумывать – делай как на западе, слушай запад, подражай ему; запад – наше будущее.
Tags: 18-19-ее века, биографии и личности, даты и праздники, двойные стандарты, демократия, день рождения, диктатура и тоталитаризм, дискуссии, диссида и оппозиция, западники и славянофилы, идеология и власть, известные люди, интеллигенция, история, культура, литература, менталитет, мифы и мистификации, мнения и аналитика, народ и элиты, наследие, национализм, национальная идея, нравы и мораль, общество и население, опровержения и разоблачения, охота и рыбалка, паразитизм, писатели и поэты, подмена понятий, противостояние, рабочие и крестьяне, рабство и феодализм, регионы, репрессии и цензура, реформы и модернизация, родина и патриотизм, российская империя, русофобия и антисоветизм, русские и славяне, русский мир, русский язык, сказки и эпос, современность, традиции, фольклор, эпохи
Subscribe

Posts from This Journal “западники и славянофилы” Tag

promo mamlas march 15, 2022 15:56 294
Buy for 20 tokens
Всем глубокого почтения! Читатели моего журнала и случайные путники также приглашаются в говорящие за себя сообщества « Мы yarodom родом» и « Это eto_fake фейк?» подельники приветствуются Large Visitor Globe…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments