mamlas (mamlas) wrote,
mamlas
mamlas

Category:

Ну и ну, зависть интеллигенции! или Почему замолчал Олеша... / К 120-летию

Ещё литература СССР здесь, здесь и здесьЖаворонок в пешем строю
[3 марта 2019 года] Исполнилось 120 лет со дня рождения Юрия Олеши / Литература / Конспект с комментариями

Впервые полвека назад прочитанная мной «Зависть» Юрия Олеши оказалась настолько восхитительна, что невозможно было сосредоточиться на том, «про что» это. «Ни дня без строчки» окончательно убедили меня, что всё-таки она возможна – форма, прекрасная при любом содержании. ©

Ещё интеллигенция СССР здесь, здесь и здесь


Писатель Юрий Олеша, 1958 / Фото: Михаил Озерский

Но когда мне в руки попала перепечатка задиристой статьи Аркадия Белинкова «Поэт и толстяк», мне хотя и понравилось, что «колбасник» Андрей Бабичев обозван «сановником» и «четвёртым толстяком», но в упрёки по адресу самого Олеши я вслушаться не пожелал: его образ пребывал на такой высоте, что туда не долетали земные стрелы. А легенда объясняла многолетнее молчание Олеши то необыкновенной требовательностью к себе, то беспечностью певца, рассыпавшего перлы остроумия в ресторане «Националь». «Швейцар, подайте такси!» – «Я не швейцар, я адмирал». – «Тогда катер!».

Кажется, в журнале «Юность» мне попалась зарисовка Нагибина: Олеша спешит на банкет, где его ждут «золотые столбы коньяка». Правильно Олеша определил свой дар: делать красивое ещё более красивым, – куда ж нам, сиволапым, судить «свыше сапога»!

Но «Книга прощания», вышедшая в девяностые, открыла, что в реальности всё было неизмеримо более жестоко и далеко не так красиво. А в 2017 году петербургское издательство «Вита Нова» выпустило ещё одну отличную книгу «Зависть. Заговор чувств. Строгий юноша».

Приведу хотя бы часть того, что меня сильнее всего зацепило.

Переехав из Харькова в Москву, Олеша даже не сообщил родителям свой адрес, так что они были вынуждены распространить среди знакомых ложное известие о смерти матери, чтобы оно по какой-то цепочке дошло до сына, – и он действительно через три года им всё-таки ответил.

Он терзался тем, что так и не установил мраморную доску на могиле сестры, умершей от тифа, которым она заразилась от него же.

В книге вообще много фактов, не вписывающихся в образ красивой беспечности – взять хотя бы одни только сцены выпрашивания или даже выдирания денег на пьянку…

Письмо жене после смерти Эдуарда Багрицкого: «Вот ты, например, пишешь: плакали об Эде. Я не хочу ни о ком плакать!»

В личных записках он вспоминал об этом ещё более беспощадно.

«Мне, в общем, было всё равно, что умер Багрицкий. Меня развлекала суета похорон и смена караулов, а также немаловажным был для меня вопрос, будут ли снимать меня для кино, когда я стану в караул».

«В 1936 году, после появления в «Правде» редакционной статьи «Сумбур вместо музыки», направленной против Д.Д. Шостаковича, Олеша выступил на собрании московских литераторов с речью, резко осуждая высоко ценимого им композитора за формализм».

«В том же году он напечатал в мхатовской газете «Горьковец» отрицательную рецензию на постановку «Кабалы святош» М.А. Булгакова, своего близкого приятеля».

Но это всё, пока не требует поэта к священной жертве Аполлон. А вот когда требует…

Олеша уже в 1930 году, на гребне славы, признавался в своём «беллетристическом бессилии» – он «остался поэтом в литературном существе: то есть лириком – обрабатывателем и высказывателем самого себя. Фабула о чужих мне не даётся».

Это теплее – насчёт причины его затянувшегося молчания.

«Уже современники подмечали, что автор «Зависти» мог писать только о себе, был замкнут в пределах собственной психологии и не готов переключиться на чужую точку зрения. Это делало писателя неповторимым и изначально обрекало его литературную карьеру на недолговечность: сколь бы ни была богата личность художника, неисчерпаемость её – только миф. Когда в начале 1930-х годов официальная идеология требовала от литераторов переключаться от тематики личной к общественной, Олеша не смог выполнить социальный заказ не столько потому, что был принципиально против, не хотел писать на чуждые ему темы, а сколько потому, что посторонняя жизнь мало его волновала, при этом набор внутренних эмоций и рассуждений с беспощадной быстротой иссякал, не пополняясь извне. Писатель всё чаще повторялся, сам страшился нараставшей в нём пустоты, но не мог ничем её заполнить. Конечно, раздражали и новые вкусы, и навязываемый материал, как видно из дневниковых жалоб: «Чёрт возьми, как трудно создать сейчас среду, в которой разворачивалось бы действие романа! На футболе? В университете? Боже мой, так и там ведь крестьяне! То, что на обложке «Огонька», – то курносое, в лентах, с баяном и с телёнком – ведь оно же и всюду!»

Это отчуждение отнюдь не политического характера, что бы об этом ни думал Белинков и его единомышленники. Вспоминаются скорее размышления Олеши о том, что ещё в одесском детстве его манили заморские страны, а Россия представала мрачной и скучной, как проводники поездов, приходивших оттуда – из страны гимназических программ и принудительного патриотизма.

Романтизация реальности вместо ухода в экзотику и фантастику, где в те же годы обрёл себя Александр Грин, – с этой задачей в какой-то мере справился, мне кажется, только Паустовский. А Олеша в конфликте «старого и нового» даже в своём шедевре – в «Зависти» – если «старое» изобразил хотя и эксцентрично, но сравнительно достоверно, то из реального «нового» в роман попали исключительно абстрактные размышления о природе социализма. Когда-то великий немецкий поэт опасался, что при социализме в стихи будут заворачивать селёдку, но ему не приходило в голову, что при социализме и селёдка может сделаться дефицитом. Воображение великого русского писателя тревожил оглушительный для поэзии и культуры скрип телег, на которых социализм повезёт продовольствие для голодающего человечества, – и ему не приходило в голову, что через шестьдесят лет после победы реальному социализму придётся разрабатывать так и не выполненную продовольственную программу. А к концу двадцатых важнейшей задачей выживания социалистического государства сделалась ориентированная на военное производство индустриализация, а вовсе не высококачественная телячья колбаса, чего не мог не понимать любой партийный функционер даже не столь высокого уровня, как Андрей Бабичев (колбасу до последних лет СССР развозили из столиц на электричках).

Иными словами, «Зависть» такая же сказка, как «Три толстяка», только значительно лучше загримированная под реалистическое произведение. Но в него попали из конфликтов реальности практически одни лишь её декларации.

Пьеса «Список благодеяний» 1930 года тоже построена на декларациях, причём временами весьма смелых: «Современные пьесы схематичны, лживы, лишены фантазии, прямолинейны. Играть в них – значит терять квалификацию». Так говорит советская актриса Лёля Гончарова, собирающаяся в Париж познакомиться с современной европейской культурой, посмотреть знаменитые кинофильмы, которые «мы, к сожалению, никогда не увидим здесь»…

Владислав Ходасевич в парижской статье 1937 года (о «Зависти» Ходасевич отзывался очень высоко) долго перечислял нелепости, совершенно невозможные в реальном Париже, и в итоге оценил пьесу так: «Если есть в ней какая-нибудь подлинная драма, то это лишь драма самого автора. Видимо, в собственной душе силится он задавить, заглушить растущий в ней список преступлений советской власти. И конечно, самый тяжёлый, самый невыносимый пункт этого списка – та ложь, то постоянное насилие над собой, над своим искусством, над правдой этого искусства, над своей человеческой и художнической совестью, – которое принуждён учинять писатель, отчасти за страх, отчасти за совесть ищущий оправдания этой власти».

Фильмы же, поставленные по сценариям Олеши в тридцатые годы – «Ошибка инженера Кочина», «Болотные солдаты», – и вовсе запредельно плоски и даже нелепы, – чтобы перечислить все банальности и несуразности, пришлось бы пересказать оба фильма целиком. Так что же, всё-таки прав был Аркадий Белинков в своей изобличительной книге «Сдача и гибель советского интеллигента» (Мадрид, 1976)? «Человек, испугавшийся сказать обществу, что он о нём думает, перестаёт быть поэтом и становится таким же ничтожным сыном мира, как и все другие ничтожные сыновья».

Что ж, быть может, отчасти и так. Но что делать поэту, который не говорит обществу правду не потому, что боится, а потому, что общество ему неинтересно?

Кроме, разве что тех поэтических сторон, которые поэту в нём удаётся разглядеть или выдумать. Потому что поэту-сказочнику претит низкая, жестокая реальность, которая есть почти неизменное попрание мечты грубой силой. Не из этого ли отвращения к безжалостной земной вульгарности и проистекает то, что более «земным» людям представляется его эгоцентризмом и беспринципностью? Поймали птичку голосисту и ну сжимать её рукой. Пищит бедняжка вместо свисту, а ей твердят: пой, птичка, пой!..

С правого фланга требуют воспевать, с левого – изобличать, а что делать птичке, чья душа устремлена не налево и не направо, а прямиком в небеса, кого волнует и воодушевляет только красота.

Александр Мелихов
«Литературная газета», №9(6681), 6 марта 2019

Tags: 20-е, 30-е, биографии и личности, версии и прогнозы, даты и праздники, двойные стандарты, день рождения, дискуссии, идеология и власть, известные люди, интеллигенция, книги и библиотеки, красные и белые, культура, литература, ложь и правда, мифы и мистификации, нравы и мораль, общество и население, писатели и поэты, психология, пятая колонна, родина и патриотизм, русофобия и антисоветизм, социализм и коммунизм, ссср, факты и свидетели, эпохи
Subscribe

Posts from This Journal “красные и белые” Tag

promo mamlas march 15, 2022 15:56 263
Buy for 20 tokens
Всем глубокого почтения! Читатели моего журнала и случайные путники также приглашаются в говорящие за себя сообщества « Мы yarodom родом» и « Это eto_fake фейк?» подельники приветствуются Large Visitor Globe…
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments